• Белая иконка facebook
  • Иконка Twitter с прозрачным фоном
  • белая иконка googleplus
  • Белая иконка rss

© 2014 «Маскотерапия». Сайт создан на Wix.com

Истории

С КОММЕНТАРИЯМИ ЭКСПЕРТА.

История пациента Института маскотерапии. С.В., 1964 года рождения. Первые навязчивые страхи появились в десятилетнем возрасте – во время мочеиспускания над ним могут посмеяться или ударить. В семнадцать лет развивал идеи социального переустройства общества на основе чувства жалости к проституткам. Мечтал поехать в США и создать там Всемирный центр по спасению падших женщин. Дед С. В. в свое время был приглашен из этой страны для участия в создании основ советской металлургии. К двадцати годам навязчивые страхи, связанные с событиями прошлого (иногда раннего детства), усилились, сформировались ритуалы. Родители были вынуждены поместить его в психиатрическую больницу г. Днепропетровска.

После выхода из больницы одна идея стала доминирующей. Как-то он прочитал, что мужчина может изменить свой пол, и с этого момента начал бояться превращения в женщину. Внимательно наблюдал за состоянием своих половых органов (опасался, не попали ли в мочеиспускательный канал осколки стекла, пыль, инфекция, не началось ли искривление члена), боялся их перерождения в женские органы. Почти ежедневно заставлял мать надевать очки и всматриваться, нет ли у него в промежности женского полового органа. Иногда эта процедура длилась несколько часов, но успокоения не приносила, заканчивалась вспышками возбуждения, грубыми выходками по отношению к матери. Случалось, перед сном он воображал себя женщиной и при этом испытывал сексуальное возбуждение. Затем со стыда неделями избегал людей, полагая, что им все известно.

В 1986 году – повторная госпитализация с диагнозом «шизофрения параноидная»; получал инсулиношоковую терапию, значительные дозы нейролептиков (метод одномоментной отмены). После выписки из больницы сформировалось твердое убеждение – женщину внутри него зовут Оля, ее половой орган уже сформировался. «Оля» заставляла (императивные слуховые псевдогаллюцинации) сожительствовать с ней. Неосуществимость полового акта вызывала мучительные переживания и странные поступки.

На первом приеме мы увидели пухлого, женоподобного молодого человека, мучимого множеством навязчивых страхов и сомнений, высказывавшего бредовые идеи – от реформаторских до идей воздействия. Налицо были грубые расстройства мышления. Нейролептики сразу же были отменены. Скульптурный портрет С. В. выполнялся (с 15 мая 1988 года) в полный рост на многочасовых сеансах, при активном постоянном общении. Этот диалог был чрезвычайно эмоциональным и во многом конфликтным. Галлюцинаторно-бредовый комплекс уже не развивался, пациент монотонно повторял одно и то же, вызывая на себя терапевтическую «агрессию». Патологические знаки то вытеснялись (появлялся продуктивный контакт с пациентом), то вновь всплывали, заполняя плоскость контакта. Положительные изменения обозначились уже на первых сеансах: многочисленные симптомы постепенно локализовались, спало напряжение; в течении болезни появились светлые промежутки, как говорят наркологи, «окна».

Со временем непрерывная форма болезни перешла в приступообразную. В ходе лечения приступы болезни укорачивались, содержание их обеднялось и отходило на второй план. Работа была разделена на четыре этапа, каждый длился два месяца. В конце каждого этапа наблюдалось временное исчезновение всех признаков болезни. Через два месяца после окончания третьего этапа, приступая к четвертому, мы не могли не заметить, что наряду с улучшением психического состояния больного менялась его внешность: исчезла припухлость, округлость форм, тело обретало мужские очертания; заблестели глаза, стала разнообразнее мимика. Из навязчивых идей остался лишь внутренний диалог с лечащим врачом.

В ночь, когда завершался портрет, а тем самым и лечение, С. В. будто опьянел. Симптомы заболевания вернулись, речь стала монологичной – говорил без остановки, бессвязно, вновь появились нелепые вычурные движения, которые совсем недавно он уже называл «кривляньем». Это «кривлянье» продолжалось наутро, со слов матери, оно прошло через два дня, оставив после себя кратковременную головную боль и некоторую раздражительность. Особенность лечения С. В. заключается в том, что после проведенного курса патологические признаки исчезали после очередного этапа на разное время, от недель до месяцев.

С.В. восстановился в институте, окончил его, поступил на работу, подружился с девушкой, обнаружил незаурядный темперамент. Девушку звали Оля. Дважды он приезжал в Москву: в первый раз в целях просить руки у нашей бывшей пациентки (история 13); во второй – рассказать мне о трагической смерти отца. Однажды приехала постаревшая мать пациента, чтобы успокоить нас по поводу психического состояния С. В. В течение нескольких лет в свой отпуск он гостил в семье одной из наших докторов, чтобы просто пожить в Москве.

История болезни была бы неполной, если бы мы не отметили один уникальный случай – консилиум специалистов кафедры психиатрии Днепропетровского медицинского института, где впервые был выставлен диагноз «шизофрения параноидная», в том же составе вскоре после завершения портрета в письменной форме вынес вердикт – «практически здоров». Такого честного поступка я и мои коллеги, и я думаю, ни один психиатр со времен Э. Крепелина, не встречали в своей практике.

История пациента из книги Г.М. Назлояна и Г.Г. Назлояна: "Арт-терапия в клинической практике. Портрет, автопортрет, бодиарт". Симферополь, 2013

Комментарии Маскотерапевта Светланы Кюн

Мария Ветлужских: - Светлана, расскажите, как приблизиться, установить контакт с пациентом, который отгородился навязчивыми, сверхценными идеями от всего мира?

Светлана Кюн - В психиатрии есть несколько категорий нарушений. Расстройства мышления, ощущений и восприятия, сознания, интеллекта, эмоционально-волевой сферы, двигательной сферы, пароксизмальные расстройства и некоторые другие. Часто мы встречаемся с ситуацией, когда нарушения имеются в нескольких сферах. Пациент замкнут, отгорожен, одинок, даже если говорит с вами. Нередко встречается ситуация, когда пациент вообще молчит, и контакту недоступен. Он кажется странным, непонятным, далеким, практически всем окружающим. Они смотрят на него, и видят – что не так. Чувствуют, что не так. Он – человек, с которым что-то не так, и все, как правило, смотрят в это. Это – больше всего привлекает к себе внимание. И пациент ощущает это отношение к себе. А еще, люди его не слушают, не слышат, когда он пытается поделиться своими волнениями и переживаниями, своей реальностью. И это отдаляет его от людей еще больше, ставит их в позицию «над ним». В то время как он – очень сильно «внизу».

Для установления контакта, терапевту очень важно смотреть на пациента. Смотреть не только глазами. Взгляд глазами на него может быть совсем коротким и быстрым, например. Под понятием «смотреть» я имею в виду скорее обращенность к нему, всем своим существом. Через эту обращенность, происходит приглашение пациента к контакту. Вслушивание. Вчувствование. Нащупывание той интенсивности контакта, которую пациент будет выдерживать, как комфортную, хорошую для себя. Если слишком – это будет насилием, давлением. Если недостаточно, это будет отстраненностью, равнодушием. Чтобы смотреть так, нужно всем своим сердцем развернуться к пациенту, телом, разумом, вниманием, открытостью и принятием. И хорошо «сидеть» в этой терапевтической позиции, что бы в момент контакта не происходило. Например, даже если кажется, что вообще ничего не происходит. Пациента надо слушать так, чтобы он почувствовал себя наконец-то услышанным. Достойным. Значимым.

Наверное, все это можно назвать одним словом – любовь. Гагик Микаелович всегда говорил, что без любви к пациенту вылечить его невозможно. Любовь же рождает искренний интерес. И пациент это чувствует. Пусть вначале хотя бы на 1%, на 1 секунду, контакт будет установлен. Это уже маленькая победа над болезнью. Если терапевт сам будет закрыт, встреча – не состоится. Другой вопрос – как терапевту преодолеть в себе барьер предубеждений о контакте с душевнобольными, и прийти к этому состоянию.

М.В. - Как это переживалось терапевтом – чувственное послевкусие после контакта с пациентом?

С.К. - Вы знаете, чаще всего, после работы с душевнобольными пациентами, остается хорошее ощущение. Ведь, при нашем подходе, самое важное – смотреть в здоровую часть человека, растить ее, помогать занять ей больше места. И чувственное внимание больше обращено туда. Гораздо меньше внимания уделяется странностям, так называемым плюс-симптомам – содержанию бреда, галлюцинаций, идеям и так далее. Иногда потом, после работы, можно вспомнить что-то из содержания. Поразмышлять над этим, обсудить с коллегами, потому что интересные моменты все же бывают, а иногда они указывают на что-то важное во внутреннем мире пациента, или на события, которые с ним происходили в реальности. Но сильных чувств это не вызывает.

Конечно, иногда что-то в пациенте может зацепить за твое собственное больное место. Например, раньше мне сложно было работать с депрессивными пациентами, потому что у меня самой была такая проблема. Это мешало, и после работы с ними мое настроение оставляло желать лучшего. Когда не удавался контакт, я переживала, что со мной что-то не так.

Иногда, правда, приходится входить в очень близкий контакт с пациентом, и буквально «на себе» выносить часть его болезни. Гагик Микаелович говорил об этом так. Чтобы вылечить больного, надо самому хотя бы немного заболеть. Потому что тогда ты очень, очень сильно захочешь вылечить себя. И через это – поможешь больному. По факту, терапевт сознательно разрешает себе тоже немного «сойти с ума», соединяясь с его безумной частью. Но часть терапевта - продолжает твердо «сидеть» в терапевтической позиции, и хорошо знать путь обратно.

Вот такой контакт, и его «послевкусие», бывают очень непростыми. Об этом отдельно можно много говорить и писать, поэтому я пока не буду сюда углубляться. Опишу лишь одно из первых моих наблюдений того, как это делал Г.М Назлоян. Молодой пациент, с диагнозом шизофрения параноидная, впал в детское, дурашливое состояние. Он постоянно улыбался, заигрывал с матерью, пытался залезть к ней «на ручки», сидел на коленях, обнимая ее за шею, смеялся по поводу и без. Такое состояние продолжалось несколько дней. На одном из вечерних сеансов, Г.М. работал с ним особенно напряженно и интенсивно, а затем состояние у обоих заметно поменялось. Вся дурашливость у пациента пропала, он стал серьезным, спокойным и довольно адекватным. Г.М напротив, как бы отчасти перенял состояние пациента, его настроение было неадекватно приподнятым. Он попросил не оставлять его одного, и такое состояние сохранялось у него несколько часов. Затем бесследно прошло. Хорошее ощущение внутри тогда, когда появляется хотя бы какое-то движение в том, что было неподвижным, и происходят положительные изменения. И трудности этого стоят.

М.В. - Как было принято решение о скульптуре в полный рост? Как отреагировал пациент? Было ли это совместным, или директивным решением?

С.К.- Дисморфофобические расстройства – это прямое показание к выполнению скульптуры в полный рост. У данного пациента они были сильно выраженными, вплоть до изменения внешнего вида. На фотографиях процесса работы действительно видно, что его тело округлых, женственных очертаний. Когда же я познакомилась с ним после курса лечения, я увидела молодого человека с однозначно мужской фигурой. Пациент сам был заинтересован в том, чтобы врач помог ему разрешить его неразрешимую ситуацию с телом. И был согласен с предложенным вариантом.

М.В. - Чем были на самом деле конфликтные диалоги? С чем боролся пациент?

С.К.- В начале работы терапевт внимательно слушает пациента, не критикуя его, и устанавливая терапевтические взаимоотношения. Пациент продолжает вести себя странно, и повторять свои болезненные переживания снова и снова, «цепляясь» за них, и не желая ничего менять. Конфликт начинается тогда, когда терапевт начинает критически относиться к этому. Например, задавать вопросы такого рода – «зачем ты так поступаешь и расстраиваешь свою мать? Мы же договорились, что ты будешь рассказывать об этом только мне, твоему врачу, а не окружающим. Хватит уже вести себя, как сумасшедший! Почему ты веришь в это, настаиваешь на этом?», - тем самым обозначая ему границы здоровья и болезни и путь в здоровое состояние. Формула отношения терапевта к пациенту примерно такая – «я люблю тебя и ненавижу твою болезнь». И когда пациент настаивает на своих болезненных переживаниях, терапевт уже не хочет уделять им много внимания, его больше интересуют другие, здоровые вещи, и отношения между ними. Здесь появляется конфликт.

М.В. - Как вы ощущали то, что незримо происходило у пациента внутри?

С.К.- Я уже описывала выше состояние, в котором терапевт работает с такими пациентами. Теперь добавим сюда внимание скульптора и расширение качества контакта. То есть, терапевт всесторонне сосредоточен на своей модели-пациенте, в творческо-терапевтическом процессе он для него единственый, на ком сосредоточено все внимание. Невозможно не почувствовать тончайшие оттенки переживаний. Так же и пациент чувствует то, что происходит внутри терапевта, может обратить на это внимание, и обсудить с терапевтом. Про данного пациента подробнее рассказать не могу, поскольку Гагик Микаелович лепил его до того, как я начала работать у него. А с самим пациентом я познакомилась уже тогда, когда он был здоров.

***

MASK THERAPY. CASE WITH EXPERT COMMENTS

Institute of mask-therapy. Patients story.

S.V., born in 1964. The first obsessive fears appeared at the age of ten – he felt that during urination, someone can laugh at him or hit him. At the age of seventeen, he had been developing the ideas of social reorganization of society on the basis of feeling pity towards prostitutes. He dreamed to go to USA and organize there the World Rescue Center for the Fallen Women. The grandfather of S.V. was once invited from this country to participate in establishing of the Soviet metallurgy foundation. By the age of twenty, obsessive fears associated with past events (sometimes early childhood) had intensified. While he suffered from obsessive states, he began to form the rituals. His parents were urged to put him in a psychiatric hospital in Dnepropetrovsk.

After leaving the hospital, one idea became dominant. He once read that a man can change his gender, and from that moment he began to fear to become a woman. From that moment he began to monitor the condition of his genitals (he was afraid that glass fragments, dust, infection could get into the urethra), and he also was afraid that his genitals could degenerate into female organs. Almost every day, he forced his mother to put on glasses and peer over whether he had a female genital in his crotch. Sometimes this procedure lasted several hours, but it did not bring appeasement, it could end in flashes of excitement and rude behavior toward his mother. Sometimes, before going to bed, he imagined himself a woman and at the same time experienced sexual excitement. Then, because he felt shameful, he avoided people for weeks, believing that people knew everything.

In 1986, he was re-hospitalized with a diagnosis of paranoid schizophrenia. He was prescribed insulin shock therapy and significant doses of antipsychotics (one-time cancellation method). After discharge from the hospital, S.V. had formed a firm conviction - the woman inside him was called Olya, her genitals had already formed. "Olya" forced him to cohabit with her. The impossibility of sexual intercourse had caused painful experiences and strange actions.

At the first meeting, we saw a chubby, effeminate young man, tormented by many obsessive fears and doubts, and who expressed delusional ideas - from reformatory to ideas of influence. There were gross thought disorders. Antipsychotics were immediately canceled. The sculptural portrait of S.V. was performed (from May 15, 1988) in full growth at many-hour sessions, with active constant dialogue. This dialogue was extremely emotional and sometimes conflicting. The hallucinatory-delusional complex did not develop anymore, the patient monotonously repeated the same thing, causing therapeutic “aggression”. Pathological signs had been either pushed out (productive contact with the patient appeared), then again had surfaced, filling the plane of contact. Positive changes were already apparent in the first sessions: numerous symptoms gradually localized, tension subsided. During the course of the disease, light gaps began to appear, or as the narcologists says, “windows”.

Eventually, the continuous form of the disease turned into paroxysmal. During treatment, the attacks of the disease were shortened, their content was impoverished and faded into the background. Work with the patient had been divided into four stages, each of which had lasted two months. We had observed a temporary disappearance of all signs of the disease at the end of each stage. Two months after the end of the third stage, proceeding to the fourth stage, we could not help but notice that along with the improvement of the patient’s mental state, his appearance changed: the chubbiness and roundness of the forms had disappeared, the body more changed to a male shape; eyes began to sparkle, facial expressions became more diverse. From a long list of obsessions only the internal dialogue with the therapist remained.

On the night when the portrait was completed, and thereby the treatment, S.V. seemed to be intoxicated. Symptoms had returned. The speech became monologous - he was speaking non-stop, incoherently, ridiculously elaborate movements reappeared, which he had recently called "antics". These "antics" continued into the morning of the next day. According to the mother, it had passed after two days, leaving behind a short-term headache and some irritability. The peculiarity of S.V. treatment was that after each the course, the pathological signs disappeared for the different periods of time (from weeks to months).

S.V. returned to study at the institute, graduated from it, went to work, met a girl, and he found out to have an extraordinary temperament. The girl's name was Olya. He visited Moscow twice: for the first time in order to ask for a hand of our former patient; in the second, to tell us about the tragic death of his father. Once, his mother came to tell us about the mental state of S.V. – everything was fine. During several years on his vacation, he visited the family of one of our doctors, just to live in Moscow.

The medical history would be incomplete, if not to mention one important detail. This case was presented to еру board of doctors from the Department of Psychiatry of the Dnipropetrovsk Medical Institute, where the patient had been initially diagnosed with paranoid schizophrenia. After completing the portrait and treatment, the same board of doctors, who earlier had diagnosed this patient with schizophrenia, now issued another a verdict - "almost healthy." My colleagues and I think that not a single psychiatrist from the time of E. Kraepelin met such an honest act in their practice.

Patient history from The book by G. M. Nazloyan and G. G. Nazloyan: "Art therapy in clinical practice. Portrait, self-portrait, body art". Simferopol, 2013

Comments of the Mask-therapist.

Maria Vetluzhskih: «Svetlana, can you how to approach and establish contact with a patient who had detached from the whole world with obsessive, overvalued ideas? »

Svetlana Kyun: In psychiatry, there are several categories of disorders. Disorders of thinking, sensations and perceptions, consciousness, intelligence, emotional-volitional sphere, motor sphere, paroxysmal disorders and some others. Often we are faced with a situation where violations exist in several areas. The patient is closed, detached, lonely, even if he speaks to you. Often there is a situation where the patient is generally silent, and unavailable to contact. He seems strange, incomprehensible, distant, almost for everyone around. They look at him, and they see - something is wrong. They Feel something is wrong. He is a person with whom something is wrong, and as a rule, everyone looks at it. This something wrong that’s what attracts the most attention. And the patient feels this attitude towards himself. And also, people don’t want to listen to a mentally diseased person, they don’t hear him when he tries to share his emotions and feelings and the reality that he is experiencing. And this detaches him from people even more, puts other people in a position “above him”. While he is very much “in a bottom”.

To establish contact with patient the therapist have to see him. To See not only with eyes. A glance at patient can be very short and quick. By the term “seeing,” I mean appealing to the patient with all your being. The patient is invited to contact through your appealing. Listening. Feeling. With sensitive feeling we search for the intensity of contact that the patient can withstand as comfortable and good. If the contact is too intense, it could be felt as violence or pressure. If the contact is insufficient, the patient’s response will be detachment, indifference. To see the patient like this, you need to turn with your whole heart to the patient, with your body, mind, attention, openness and acceptance. And to be stable in this therapeutic position, whatever happens at the moment of contact. Even if it seems like nothing is happening at all. The patient must be listened so that he finally feels heard, worthy and important. Probably, all this can be called in one word - love. Gagik Mikaelovich always said that without love for the patient it is impossible to cure him. Love rises the sincere interest. And the patient feels it. Suppose that at the beginning the contact is established at least for 1%, for 1 second. This is a small victory over the disease. If the therapist himself is closed, the meeting will not take place. Another question is how the therapist can overcome the barrier of prejudice about contact with the mentally diseased, and come to the state of love.

M.V. - How was it experienced by the therapist - a sensual aftertaste after contact with the patient?

S.K. -You know, most often after working with mentally ill patients remains a good feeling. After all, in our approach, the most important thing is to look at the healthy part of a person, raise it, and help it to occupy more space. And feeling-sensual attention is more directed there. Much less attention is paid to oddities, the so-called plus-symptoms - the content of delirium, hallucinations, ideas and so on. Sometimes after work, you can recall something from the content. To reflect on this, to discuss with colleagues, because there are still interesting moments, and sometimes they point to something important in the patient’s inner world, or to events that happened to him in reality. But this does not cause strong feelings.

Of course, sometimes something in the patient can catch on to your own raw spot. For example, it used to be difficult for me to work with depressed patients, because I myself had the same problem. This bothered me a lot, and after working with depressed patients, I often was feeling sad. When contact failed, I was worried that something was wrong with me. Sometimes, however, you have to come into very close contact with the patient, and literally "on yourself" endure part of his illness. Gagik Mikaelovich talked about it like this: “To cure a patient, one must at least get a little sick himself. Because then you really, really want to heal yourself. And through this - help the patient. In fact, the therapist consciously allows himself to also “go crazy” a bit, connecting with patient’s crazy part. But therapist part continues to “sit” firmly in a therapeutic position, and it is good to know the way back.

This kind of contact, and its “aftertaste,” are very difficult. I can talk and write a lot about this separately, so I won’t go deeper here yet. I will describe one case from practice of Gagik Mikaelovich. A young patient, diagnosed with paranoid schizophrenia, fell into a childish, silly condition. He constantly smiled, flirted with his mother, tried to get into her "arms", tried to sit on her knees hugging her neck, laughed a lot without a reason. This condition lasted several days. At one of the evening sessions, Gagik Mikaelovich worked with him especially hard and intensively, and then the state of both had noticeably changed. All the patient’s foolishness disappeared, he became serious, calm and quite adequate. Gagik Mikaelovich, on the contrary, as if partially adopted the patient’s state, his mood was inadequately elevated. He asked not to leave him alone, and this condition remained with him for several hours. Then it passed without a trace. So it feels good inside when at least some movement appears in what was motionless, and some positive changes occur. And so the difficulties are worth it.

M.V. - How was the decision to create a full-length sculpture made? How did the patient respond that idea? Was this decision a collaborative one or directive?

S.K. - Dysmorphophobic disorders are a direct indication for creating a full-length sculpture. In this patient, they were very highlighted, even some changes in appearance took place. In photoes taken during the work process, it is really visible that his body had rounded and feminine outlines. But when I met him after a course of treatment, I saw a young man with a clearly male figure. The patient himself was interested in the doctor helping him to resolve his insoluble situation with the body. And he agreed with the proposed option.

M.V. - What were the conflict dialogues? What did the patient struggle with?

S.K. - At the beginning of the work, the therapist listens attentively to the patient, without criticizing him, and establishing a therapeutic relationship. The patient continues to behave strangely, and repeat his painful experiences again and again, “clinging” to them, and not wanting to change anything. The Conflict starts when the therapist begins to be critical toward this. For example, asking questions of this kind - “why are you doing this and upsetting your mother? We agreed that you will talk about this only to me, your doctor, and not others. Stop behaving like crazy! Why do you believe in this, insist on it? ” - thereby the therapist marks the patient the boundaries of health and disease, and the path to a healthy condition. The formula of the therapist’s attitude towards the patient is approximately the following - “I love you and hate your disease”. And when the patient insists on his painful experiences, the therapist no longer wants to pay them much attention, he is more interested in other, healthy things, and the relationship between them. This is where the conflict appears.

M.V. - How did you feel what was implicitly happening to the patient?

S.K. - I have already described the condition in which the therapist works with such patients. Now we add here the attention of the sculptor and the extension of the quality of contact. That is, the therapist is so comprehensively focused on his patient model, because in the creative therapeutic process he is the only one for whom all attention is focused. It is impossible not to feel the subtlest shades of experience. In the same way, the patient feels what is happening inside the therapist, can pay attention to it, and discuss with the therapist. I can’t tell you more about this patient. His portrait sculpted Gagik Michaelovich. I met this patient when he was healthy.

Перевод Марии Ветлужских

Сеанс бодиарт-терапии. Возвращение лица.


Довольно часто я слышу от своих клиентов, что им не хочется смотреть на себя в зеркало. Это часто бывает, когда люди в происходящем с ними "теряют свое лицо", теряют себя, или какую-то важную свою часть. И тогда люди себе перестают нравится, а отражение в зеркале начинает расстраивать. Смотреть на себя становится трудно. И они отворачиваются от себя. В буквальном смысле. Перестают видеть себя в зеркале. Не видят совсем. Видят фрагментарно. Видят отдельные черты, но не лицо. 

                                       
 

Клиентка, с которой я работала вчера, не видела себя 4 года. 
В ее жизни произошли события, в результате которых выжить она смогла лишь одним способом - отказавшись от своей индивидуальности и присоединившись к симбиотической семейной системе, которая требовала полного растворения и не признавала никаких границ. В течении года она набрала 50 кг лишнего веса, и практически перестала выходить из дома. "Остановилась, застыла". Именно тогда она перестала видеть себя в зеркале. "Абсолютно не нравлюсь себе. Ничего в зеркале не вижу. Пустота. Не вижу себя. Там – белый лист".


Мы работали с ней перед зеркалом. О том, что болит у нее внутри, и как это отражается лице, теле и внешности. О желании спрятаться ото всех, о вечном стыде, о матери, что не позволяла ей быть собой, унижала и однажды, дав пощечину "сломала лицо". А в папины глаза хотелось смотреть. Но не могла. Потому что отчего-то было стыдно. "Нет у меня глаз", - говорила она. -"Там пусто".
Она сказала - я хочу вернуться на несколько лет назад, когда я чувствовала себя женщиной, и жила, как женщина по имени М...Я хочу вспомнить себя...


И вот, вчера я нарисовала на ее лице яркими красками маску. Такую, которая "стирает" черты лица. И вдруг...человек увидел свое лицо! Это было похоже на то, как будто слепой- прозрел. " Обалдеть! Я вижу мои глаза! А вот брови - оказывается, они совсем не такие, как я думала! А губы, рот, какой же он красивый! " Она смотрела на себя и не могла насмотреться..."Боже мой...я женщина, да?...Волосы свои я наконец-то увидела, как они лежат. Какие уставшие, оказывается, у меня глаза...Я не видела их раньше совсем, я не видела эту усталость...Но это мои глаза!"


Я спросила ее - "Ты говоришь, что не видела себя. Я все пыталась представить, как это? Получается, ты все время смотрела мимо своего лица?" - "Да", ответила она. "Это так. Смотреться в зеркало тяжело, я не хотела смотреть. Я порой даже не причесывалась, потому что не хотела смотреть".


"Я что-то вспоминаю...себя. Мне надо походить в этой маске, я не хочу ее снимать. А это что - я не пойму?(показывает на свое полное, отяжелевшее тело). Батюшки мои, как же так? Это я? Как такое может быть?" Она улыбалась...Она дышала...Она выпрямилась...Начала двигаться.
После того, как она пожила в этой маске и прочувствовала, рассмотрела себя, мы начали работать с ассоциациями по рисунку маски. На части лица она увидела в рисунке змей и раны. "Это мои страхи...Змеи кусают...мамины слова, как укусы змей, оставили эти раны и они не заживают. Они болят, и это навсегда. Вот когда я увидела этих змей и раны, мне трудно стало на них смотреть". А другая часть лица, бОльшая, оказалась живой, наполненной природной силой, очень ресурсной. На вопрос, что ей хочется сделать с той частью, где змеи, она ответила: "Я не хочу туда смотреть. Когда я это не замечаю, как будто этого нет".


Это был ее привычный способ реагирования. Перед этим она чувствовала себя бессильной. Мы продолжили работу с этой темой, и в результате, с преодолением сопротивления, змеям и ранам оставалось все меньше места, а наполненная природной силой здоровая часть лица удивительным образом даже визуально стала "наползать" на поврежденную, и занимать все большее пространство на лице. Произошла и глубокая эмоциональная работа, и осознание. Клиентка смогла посмотреть на свои отношения с матерью под другим углом. Впервые в жизни появилось сопереживание матери, а раньше она не могла допустить мысль о том, что у матери тоже была непростая судьба, и ее отношение к дочери совсем не обязательно было злым умыслом. После этого рисунок со змеями стал просто рисунком, не вызывающим эмоций. Просто фактом - да, это было так.

Маска прожила свою жизнь на лице, и была смыта...а под ней оказалось светлое, помолодевшее лицо "будто после лифтинга".

"Как будто черная пелена спала с моих глаз...", - сказала она. На следующий день она часто подходила к зеркалу и смотрела на Себя. Про отношения с мамой стало неинтересно думать. " Мое лицо вернулось ко мне. И оно красиво...Я - есть. Я вижу себя. Я живу". 
Таким образом, за один сеанс клиенткой была проделана работа сразу на нескольких уровнях восприятия, осознания и оценки себя, своей матери и взаимоотношений с ней, и с запретами жить и быть собой. 
Конечно, маска имеет эффект последействия, и на все, что было прожито за этот сеанс, необходимо время для усвоения и становления нового порядка. Наша работа на этом не закончится. Но, эффективность одного сеанса бодиарт-терапии в этом случае равняется многим и многим сеансам работы вербальными техниками. 
Быть собой - означает видеть себя в зеркало. Без искажений. Принимать себя любым. Если мы не хотим на что-то в себе смотреть через зеркало, не видим себя, или видим лишь частично, мы не можем быть целостными и управлять своей жизнью.

Автор: С.А. Кюн, 16.02.2017

История В.

 

Год рождения: 1948

Адрес: Армения, Даурский р-н

Предварительный диагноз: истерический или депрессивный мутизм?

 

    В день поступления: на прием привел сын. Небольшого роста, сухонькая пожилая женщина с потерянным вглядом, молчит, ни на кого не смотрит. Движения замедленные, походка скованная, плечи сгорблены. Далее со слов сына.

    Жалобы, со слов сына: в последнее время В. почти перестала разговаривать, есть, не узнает родственников и знакомых, не ориентируется во времени, пространстве, не помнит, где и как жила раньше, испытывает ощущение нереальности окружающего, потеряла интерес к жизни. Сон не нарушен.

     Anamnesis vitae: Родилась и выросла в армянской деревне. Вышла замуж в 17 лет, имеет 5 детей. Работала дояркой в колхозе. Об особенностях развития, событиях жизни сведений нет. По словам сына, никогда не болела. Родственники психическими заболеваниями не страдали. В 1998 г. умер от рака муж. С тех пор, так как дети давно разъехались, жила одна.

    Anamnesis morbi: Когда муж заболел, В. очень боялась плохого состояния мужа, появился страх одиночества. После смерти мужа жила одна. Осенью 1999 г. приехал брат мужа. Она сильно переживала, что подумают люди о том, что в ее доме живет мужчина. Затем брат мужа уехал. Зимой 2000 появились немотивированные страхи: ночью к их собаке сбежалось много других, подняли лай. Утром нашла в парнике окурок и решила, что кто-то хочет поджечь ее дом. Обратилась с этими подозрениями к соседям, которые не смогли ее переубедить, и вызвали сына, который увез ее в город. Там она 10 дней лежала, не разговаривала, ничего не ела. Из окон дома было видно кладбище. Наблюдая за тем, как по нему ходят люди, ездят машины, В. предположила, что это мертвецы, вышедшие из могил, и что ее мужа тоже могут выкопать из могилы. Просила родственников съездить и проверить – может быть он уже живет дома? Родственники побывали  у него на могиле   вместе с ней. После этого по совету родственницы ее положили в психиатрическую больницу. Пролежав один день, В. попросила забрать ее домой. 12 марта 2000 г. после просмотра видеокассеты с записью похорон ( в этот день была годовщина смерти мужа ), перестала узнавать родных, потеряла память. Когда родственники разговаривали, плохо себя чувствовала,  считая, что о ней плохо говорят. Стала все больше замыкаться в себе. «Все стало забываться, все смешалось. В голове было все размешано».

В апреле  сын привез В. в Москву. Его она также не узнавала, но узнала по шраму над бровью фотографию в паспорте.

     Назначена терапия: поддерживающая фармакотерапия, ежедневное посещение, массаж лица перед зеркалом, бодиарт. С 29.04. -  скульптурное  портетирование.

    На первом сеансе был сделан легкий массаж, затем нанесен макияжный грим. Во время процедуры В. несколько раз спрашивала, зачем ей мажут лицо. На вопрос, что она видит, ответила, - чувствует, что лицо намазано, но как мазали, не помнит. Сын заметил, что мать никогда косметикой не пользовалась.

     На вопросы отвечает не сразу, неохотно, односложно, по-армянски,  вопросы и ответы переводит сын, несмотря на то, что пациентка более-менее владеет русским.

   После снятия грима спросила, чем ее красили и зачем. Сообщила, что массаж лица ей нравится.

    После второго сеанса на следующий день сын рассказал, что пока он отсутствовал, мать в течении 1 – 1,5 часов занималась с внуками, «говорила им то, что обычно говорила до болезни», была такой, как раньше.

    Во время сеансов у зеркала почти не смотрит на терапевта, сына. Иногда смотрит на себя.

    29.04. Со слов сына, у В. улучшился аппетит, сон нормальный. Вчера гуляла с внучкой во дворе, попросила у нее семечек. Подолгу принимает ванну, после смотрится в зеркало, причесывается.

    Во время массажа рассматривает себя в зеркала, встречаясь взглядом в зеркале с терапевтом, несколько секунд всматривается, затем отводит глаза.

   В этот день начат портрет. Во время первого сеанса сидит спокойно, глядя прямо перед собой, изредка поворачивает голову к соседнему мольберту, за которым идет работа. Когда на портрете появились первые черты, стала смотреть на мольберт, задерживая взгляд в течении нескольких минут. После параллельной лепки (лицо – портрет) медленно и осторожно стала притрагиваться к своему лицу сначала правой рукой, потом левой.

    Во время следующего сеанса, сидя напротив зеркала, В. некоторое время пристально вглядывалась в свое отражение. В момент работы над глазами начала часто зевать и тереть глаза руками, чего дома никогда не делала. Несколько раз пристально рассматривала терапевта с головы до ног, но, встречая взгляд, отводила глаза. Спросила сына, что делает эта девушка? После того, как сын ответил – портрет, изменила позу, приподняла подбородок и скрестила руки на груди.

    На последующих сеансах стала больше уделять внимания портрету, чаще рассматривать себя в зеркало. Спрашивала сына: «Что такое они там делают из грязи?» По настоянию сына стала здороваться и прощаться, по-армянски, чего раньше не делала. В один из дней был сделан грим в коричнево-голубых тонах. В. стала стирать его рукой и смотреть на свои испачканные пальцы. После развернула салфетку со снятым гримом и долго разглядывала содержимое, трогала вату, потом завернула и положила на стол.

    Состояние пациентки постепенно улучшалось, начала узнавать родственников, восстанавливалась память. Стала более общительной,  часто улыбается, интересуется происходящим. С сотрудниками говорит и по-армянски и по-русски, но с трудом. Во время работы над портретом  иногда берет инструмент и водит им по нему. Фиксирует взгляд на окружающих, узнает их.

    Вместе с тем жалуется на ощущение нереальности окружающего мира. Разговаривая по телефону с близкими, не верит, что они реальны. Не может осознать, что находится в Москве. После визита к дочери наутро сказала, что это было не на самом деле. События прошедшей жизни помнит, но ей кажется, что это все происходило не с ней. Сын сообщил, что она неохотно приходит на сеансы, не считает себя больной.

    27.05. Сын считает, что В. стала вести себя как в те времена, когда была здорова. Заметно поправилась. Полностью всех вспомнила, стала доверять телефону, всех обзвонила. На сеансе веселая, шутит, много говорит по-русски. Сказала, что ей стало лучше от «грязи», как она называет скульптуру. Подгоняет работу над портретом, считает, что он уже не похож, т.е. ее не устраивает и надо быстрее его сделать так, чтобы был похож. О своей болезни говорит, что ей было страшно, а испугалась она собак и какого-то мужчину. 

Портрет был завершен, В. вернулась домой, описанное состояние больше не повторялось.

 

 

История А.

 

Дата рождения: 27.05.84.

Место рождения: г. Москва

 

Диагноз: шизоаффективное расстройство

 

    Первый прием.

На прием привела мать. Высокая, стройная девушка, светлые глаза, волосы, взгляд напряженный, движения скованы. Состояние как будто полусонное. Зайдя в помещение, выразила желание уйти – много людей, не хватает воздуха. На вопросы отвечает с явным нежеланием, некоторой долей агрессии. Себя больной не считает.

    Жалобы: По словам матери, некоторое время назад А. стала совершать странные поступки – периодически носить на голове металлическое блюдце, якобы облегчающее прием сигналов из космоса, стала трудно доступна контакту, престала посещать институт, заниматься домашними делами, адекватно отвечать на вопросы. Иногда говорила странные вещи, нарушился сон.

    Anamnesis morbi: Заболевание началось внезапно месяц назад. Незадолго до этого А. тесно общалась с психологом в институте, читала много литературы по психологии. Через две недели, после беседы с А., ее духовник посоветовал матери обратиться к психиатру. Мать оттягивала этот момент, не веря в болезнь дочери.

Психиатр на приеме сообщил, что положение очень серьезное и А. необходимо как можно быстрее госпитализировать. За день до госпитализации мать узнала о возможности альтернативной помощи по методу Маскотерапии.

    Anamnesis vitae: Родилась первым ребенком в семье, имеет младшую сестру. Мать инженер, сильная, властная, принципиальная женщина. Отец мягкий, добрый, по профессии так же инженер. Родители развелись, когда А. было 6 лет. Беременность и роды матери без осложнений, раннее развитие соответственно возрастным нормам. Посещала детсад, была общительным, послушным, своенравным, довольно обидчивым ребенком. В школу пошла 7 лет, училась хорошо. Одновременно поступила в музыкальную школу, которую закончила с отличием, увлекалась пением в хоре. Со сверстниками особых проблем в общении не было, хотя держалась немного особняком, была импульсивной, увлекающейся девочкой. Подолгу переживала конфликтные ситуации. Близкие подруги появились в 7-8 классе. В 8 классе перенесла психотравмирующую ситуацию, когда во время вечерней прогулки с подругой подверглась нападению со стороны компании молодых людей с целью изнасилования. А. удалось убежать, а подруге разбили лицо, однако дальнейшего избежать удалось. А. очень переживала, что убежала и «бросила» подругу в беде.  Интерес к противоположному полу начала проявлять с 7 класса. При общении с предметом своего интереса испытывала болезненную застенчивость. Очень боялась физического выражения чувств. В 9 классе влюбилась в молодого человека, который не отвечал ей взаимностью, но А. предполагала наличие у него ответных чувств и настойчиво ожидала от него их проявления. Окончив школу поступила в педагогический ВУЗ. Училась хорошо и с удовольствием. Близких друзей в институте не было, однако в группе поддерживала хорошие отношения. На 4 курсе развилось настоящее заболевание.

       

     Тест «Зеркальные переживания» 09.02.93.

    Отмечает, что в последнее время не любит смотреть на себя в зеркало, старается избегать контакта с ним. Описание своей внешности адекватное, богатое, в положительных тонах. Не нравится лишь грустное выражение лица, а в лице больше всего нравится непостоянство выражения.

 

    Терапия: Фармакотерапия, курс автопортрета, лечебного грима, ритмопластики, массажа лица и тела.

    В начале работы замкнута, напряжена, явная отчужденность. На первых сеансах от массажа лица отказывалась, однако на грим согласилась, потому, что ей  было интересно, какой ее видит бодиарттерапевт. Так же отказывалась описать себя, что-то рассказать о себе, смотреть в зеркало, лепить автопортрет. Во время нанесения грима в зеркало почти не смотрела, а когда все же смотрела, то с большим напряжением, и сразу отводила глаза. Начала сама предлагать сюжеты для грима ( «Ночь», «День» ), принимать участие в нанесении рисунка. После сеансов настроение, как правило, улучшалось. Даже на массаж тела пациентка отправлялась в гриме. На 5 сеанс пришла в агрессивном настроении. Был сделан грим, подчеркивающий больное выражение лица. А. заявила, что не хочет быть такой, какой ее видят со стороны, что она не такая. Через 5 минут резко встала и отправилась смывать грим. Вернувшись, некоторое время сидела в задумчивости, затем взяла в руки пластилин и молча стала лепить лягушек, рыбок, жуков.

На следующий сеанс пришла в ироничном, несколько агрессивном настроении. После нанесения грима в теплых и светлых тонах поддалась уговорам арттерапевта начать автопортрет, который мотивировал свою просьбу тем, что в отсутствие диалога ему очень трудно с ней работать, не получая никакой информации. Начала лепить яйцо, с сарказмом  прося направлять ее и контролировать. Когда занялась чертами лица, увлеклась работой. В зеркало ни разу не взглянула. Когда был вылеплен нос, глазные впадины, подбородок, щеки, пациентка внезапно разрыдалась. Плач не прекращался минут 15-20. Все это время продолжала лепить, нервно, быстро, руки дрожали. Просила ее обнять. Не хотела, чтобы мать видела ее в таком состоянии. Успокоившись, продолжила лепить медленно, задумчиво. Несколько раз взглянула в зеркало.  

После окончания сеанса взяла домой портрет и где-то там его запрятала. В МИМ больше не приносила. Был начат новый автопортрет. Вначале работа давалась с трудом, что А. очень раздражало, вызывало агрессию. Иногда, приходя, пациентка сама просила сделать ей грим и начинала в нем работу. Все же в зеркало без грима не смотрела, а в гриме старалась свести общение с ним к минимуму. Стала с удовольствием заниматься ритмопластикой, участвовать в сценических этюдах. После 10 сеанса занялась лепкой более активно. По секрету сообщила матери, что хочет закончить портрет побыстрее, чтобы пойти в институт. По словам матери, дома А. вела себя почти как до заболевания. Общение с пациенткой заметно облегчилось. Курс лечения составил около 20-и сеансов. Пациентка закончила автопортрет, добившись заметного портретного сходства ,и отдала его врачу.

 

                                          Катамнез.

 

     После окончания курса лечения А. продолжила занятия в институте, быстро наверстав пропущенное. Закончила институт, поступила на работу. Описанный период своей жизни обходит молчанием и никогда не упоминает его. На протяжении последующих лет рецидивов не наблюдалось. В 28 лет вышла замуж, имеет двоих детей, счастлива в браке.

 

 

История Л.

 

   Больная Л., 22 года. Была госпитализирована в ПБ по причине долговременного отказа от еды.
Из анамнеза: Старший ребенок в семье. Самому младшему ребенку 8 месяцев. Мать эмоционально выхолощенная, практичная (по ее словам - не понимает, какие эмоции когда надо испытывать). Жизнь описывает в форме глаголов. Отец страдает алкоголизмом. Частично компенсирован. Уходил из семьи, но через 2 года вернулся по настоянию матери. У пациентки эмоционально более близкие отношения с отцом, чем с матерью.
  Семья увлечена идеей очищения кармы (по инициативе матери).
В школе Л. успевала нормально, была послушной дочерью. В коллективе близких отношений ни с кем не было. Выполняла все требования матери. Затем поступила в юридический институт и одновременно работала секретарем в суде. Была влюблена в однокурсника, однако для него ее чувства ничего не значили, порвал с ней отношения. Она сильно переживала.
  На 4 курсе стало сложно учиться, работать не могла, несмотря на требования матери. В интернете нашла некую секту (точной информации по ней нет, ориентация - сатанизм), была увлечена ею и скрытна. Ревностно отнеслась к рождению младшей сестры, хотя ей нравилось ею заниматься.
Чувствовала постоянную усталость, перестала помогать матери по хозяйству. Затем перестала выходить из дома, общаться, отказалась есть, нарушился сон. Была госпитализирована по скорой.
  В ПБ предварительный диагноз - шизоаффективное расстройство.
Не контактна. Кормили в отделении насильно. К моменту начала работы с ней 4 месяца провела в надзорной палате. Лечащим врачом назначались различные комбинации препаратов - без эффекта.
Ввиду отсутствия эффекта от традиционной терапии, по договоренности с родителями и зав. отделением в стационаре начата психотерапия по методу Маскотерапии.
  В занятиях по автопортретированию и в групповой работе пациентов кабинета Маскотерапии активного участия не принимала.
Было принято решение перевести пациентку на индивидуальную терапию по методу скульптурного портретирования, с параллельными сеансами бодиарттерапии.
  На первой встрече: выраженное истощение, кожа легко оттягивается от кости, тургор резко снижен. Движения замедлены. Голос еле слышен. На вопросы почти не отвечает, однако не возражает против массажа лица у зеркала и нанесения лечебного грима. Заинтересовалась тем, что будут лепить ее портрет. Описание черт лица, внешности в целом односложное, обедненное.
Проведено около 15 сеансов портретирования вначале ассистентом, затем психотерапевтом-скульптором (т.е. мной), 4 сеанса бодиарт, в т.ч. 2 сеанса матери пациентки (терапевт-матери, и дочь-матери). На первых сеансах портретирования позировала охотно, но быстро уставала. Общалась мало. По окончании сеанса спешила уйти в отделение.
   Во время первого сеанса бодиарттерапии состояние резко изменилось, вдруг увидела свое лицо ярким, красивым, и что она стала центром внимания всех присутствующих. Голос стал громче, интонационно насыщенным, оживились движения. Попросила не снимать грим, вернулась в нем в отделение, где получила удовольствие от общения с другими больными и медперсоналом, о чем рассказала на следующем сеансе. Даже сама съела одну конфетку, принесенную матерью.
Однако, есть по прежнему отказывалась. Ела только из рук медперсонала.
  На сеансах портретирования постепенно становилась все общительнее, стала понемногу рассказывать о себе, о своей семье, своих увлечениях, проявлять интерес к своему лицу, однако сама инициативы почти не проявляла, вопросы задавала крайне редко. Тем не менее, внимательно слушала рассказы психотерапевта на разные темы. (Метод скульптурного портретирования не предполагает беседу, сосредоточенную на болезненных переживаниях пациента. Здесь ставится другая задача - преодоление патологического одиночества пациента, восстановление нормального диалога в свободной, располагающей атмосфере. Больной здесь становится моделью для скульптора, причем портрет делается для единственного человека - для него. И он гораздо охотнее может обсуждать детали своей внешности, или любые другие "нормальные, здоровые" темы, чем содержание своих переживаний. Иногда значительная часть сеанса проходит в молчании. Но это очень содержательное молчание. Больной позволяет прикасаться к своему лицу - обычно очень интимной зоне (например, когда мне нужно бывает повернуть его голову определенным образом). Портрет является для него как бы посредником, поводом и причиной общения с терапевтом. А терапевт находится одновременно в роли художника и скульптора, для которого портрет - это основной инструмент психотерапии. Таким образом происходит "наращивание здорового начала").
  Во время одного из сеансов портретирования Л. рассказала, что ей "нельзя" есть самой, но если ее кормят насильно, то немного съесть "как бы можно", хотя это мучительно. Почему именно так "не могу объяснить". Стало понятно, что содержание болезненных переживаний гораздо глубже, чем это казалось ранее.
Л. начала понемногу участвовать в групповой работе по арттерапии с другими пациентами. Оказалось, она неплохо рисует. В отделении стала более контактной, однако по-прежнему ничего не ела.
В присутствии матери становилась вялой, совсем пассивной.
Однако, с интересом согласилась сделать грим матери. Заняв активную позицию, преобразилась, появилась энергия. В процессе грима и гладила мать, и говорила ей колкости, и шутила.
  Ночной сеанс (с 21.00 до 05.00) был завершающим на данном этапе. Несмотря на очередную смену лекарств и полученную в отделении вечернюю дозу галоперидола, сеанс состоялся. В начале была вялой, сонной. Затем, в процессе работы активизировалась. Работали над портретом с короткими перерывами. Был сделан параллельный массаж (это когда ассистент на лице пациента повторяет движения терапевта на портрете, а иногда - наоборот). В середине ночного сеанса был сделан грим, и дальнейшая работа над портретом продолжена уже в нем. Грим ей очень понравился, долго разглядывала себя. Грим относился к разряду масок "разрушающих образ", по ощущениям она стала похожа на девочку 4 лет. Ассистенту так же был сделан грим, а затем проиграна сценка "знакомство масок". К утру, после снятия грима и последующей лепки, села перед своим портретом и долго разглядывала то портрет, то себя в зеркало.
  На другой день после ночного девочка начала есть самостоятельно, адекватно общаться с окружающими, попросила мать принести косметику. В связи с улучшением состояния была выписана по настоянию матери через день. Мотивация матери - она мне нужна, чтобы дома помогать. Ест - и этого достаточно.
Далее, со слов матери по телефону, через некоторое время снова последовал отказ от еды, была госпитализирована в другую ПБ, в отделение реанимации. Однако через несколько дней снова начала есть самостоятельно и была выписана. Выполняла домашнюю работу, периодически конфликтовала с матерью, однако вернуться к учебе и работе пока не считала себя готовой. В настоящее время состояние более менее стабильное, решила устроится на работу. Мать иногда звонит и рассказывает о состоянии дел. Продолжать терапию дочери не собирается.


Мы испытали большое сожаление по поводу прерывания терапии, и портрет так и не доведен до конца. Это всегда травматично для терапевта. В таких сложных случаях для реабилитации пациента необходимо работать и с родителями, но увы, запроса от них не последовало даже на продолжение лечения дочери - что было вполне ожидаемо. Остается надеяться, что девочка хотя бы выйдет замуж...
К сожалению, условия ПБ не позволяют проводить полноценный курс психотерапии пациентов с психозами. Больницы не ориентированы на это, и курс терапии ограничен временем пребывания. Сложности вызывает и нескоординированность действий лечащего врача по назначению препаратов и изменения в состоянии пациентов в результате психотерапевтической работы,низкая степень контакта с родителями.
А продолжение психотерапии амбулаторно на территории ПБ для многих больных является дополнительным травмирующим фактором. Ведь большинство пациентов хотят скорее быть выписанными...И многое зависит от родственников, которые слабо мотивированы, и часто сами нуждаются в помощи.

 

 

Please reload