• Белая иконка facebook
  • Иконка Twitter с прозрачным фоном
  • белая иконка googleplus
  • Белая иконка rss

© 2014 «Маскотерапия». Сайт создан на Wix.com

Интервью со Светланой Кюн, практикующим психологом и преподавателем,  ученицей Г.М. Назлояна, автора портретного метода клинической психотерапии – маскотерапии.

Для группы Экспириентальная психотерапия Россия 

  1. Почему вы присоединились к мастерской Г.Назлояна, стали его ученицей и уже многие годы используете Маскотерапию в качестве основного метода работы? Что вас привлекло?

Это судьба. Вообще-то я хотела стать акушером-гинекологом, но сложилось все иначе. Мне было 20 лет, и я искала работу массажистки. Случайно узнав, что в Институте Маскотерапии есть место, я позвонила Гагику Назлояну, пришла на собеседование, и он меня взял. Оказалось, годом, или двумя раньше, я видела по ТВ часть передачи о лечении душевнобольных и о нем, и мне запомнилось, как темноволосый мужчина энергично лепит чей-то портрет, прикрепленный к стене. Зачем, почему, я не запомнила. Эта картинка врезалась мне в память. Сейчас я думаю, что эта «случайность» совсем неслучайна.

А тогда, меня поразила личность Гагика Микаеловича, его отношение к душевнобольным, и очень теплая, живая терапевтическая атмосфера в Институте. Я совсем мало знала о психических заболеваниях, и была не в курсе, что шизофрения – не лечится. Это я узнала уже потом, от родственников наших пациентов, большинство из которых по многу лет проходили круг повторных госпитализаций в стационары, и всякий раз слышали – надежды нет, это не лечится, надо готовиться к тому, что со временем будет только хуже. Я познакомилась с бывшими пациентами, чей курс лечения, и, соответственно, терапевтический скульптурный портрет, были окончены. А они сами - признаны здоровыми, о чем получали заключение врачебной комиссии по месту жительства (тогда сняться с учета можно было только так), и привозили его для истории болезни Гагику. И это так же впечатлило меня, потому что я читала истории их болезни.

Когда Гагик принимал меня на работу, я прошла у него экзамен. Мне нужно было сделать массаж лица перед зеркалом одной из тяжелых пациенток так, чтобы она почувствовала себя хорошо. И вся работа с больными была подчинена этому процессу – сколько возможно, день за днем, делать что-то, чтобы больному стало хоть чуточку лучше. Человек с психическим расстройством странный, непонятный и очень одинокий. Он буквально заперт в круге патологического одиночества, наедине с заезженной пластинкой своих переживаний и мыслей. Его контакты с людьми и миром нарушены. Он может не помнить, а то и не знать, что такое нормальный контакт, диалог, общение с другим человеком. И в том числе с тем, кого он видит, глядя на себя в зеркало. Именно поиск возможностей контакта с душевнобольным и преодоление барьера одиночества и стали терапевтической мишенью метода маскотерапии. С появлением и развитием искреннего и живого диалога с терапевтом и окружающими людьми, симптомам заболевания оставалось все меньше места. Его занимала здоровая часть личности. Отношение Гагика к пациентам представляло собой сочетание безусловного профессионализма и любви, проявляющейся даже в мелочах. «Если не любить больного больше себя, то вылечить его невозможно», говорил он. А если ты создаешь портрет своего пациента, и через это познаешь его, ощущаешь близость с ним, тончайшие нюансы и оттенки его переживаний, то невозможно его не полюбить.

Я наблюдала, как Гагик работает над портретами наших пациентов за мольбертом. Этот процесс никого из зрителей не мог оставить равнодушным, он буквально завораживал. Было ощущение, что происходит что-то очень важное. Очень интимное, трепетное, ценное. Под его руками рождалось, проявлялось, постоянно менялось, делаясь все более явным и похожим, лицо. И все это делалось только для одного единственного человека, пациента, который в этот момент сидел рядом с ним. Портрет проживал собственную жизнь, становясь все более определенным и похожим на больного человека, в то время как пациент тоже менялся, становясь все более здоровым, и его лицо изменялось тоже. Во время сеансов не только рождался портрет, происходило и общение. Оно было непринужденным, а контакт врача и пациента – многомерным, через чувствование границ, переживание состояния, через взгляды и прикосновения к портрету или самому пациенту, через вербальный диалог от полутонов до крещендо, через тишину и паузы, и даже через других людей, присутствующих в зале. Это было похоже на танец, когда один из партнеров идеально чувствует другого, и его ведет.

Эта была важная часть общего терапевтического процесса, но далеко не вся. Была и стандартная клиническая часть. Велись истории болезни, назначалась щадящая, поддерживающая фармакотерапия, шел поиск физиологических причин, которые, возможно, могли быть причиной некоторых симптомов, или даже развития заболевания. И сам процесс назначения лекарств тоже был осознанно терапевтичен. Проводилась работа с опекунами – родственниками больного.

Помимо этого постоянно велась работа по исследованию восприятия зеркального образа Я, разработке новых методик в концепции маскотерапии.

Происходящее настолько трогало меня, настолько было интересно, что я поняла, что хочу научиться этому. Работать, ассистируя Гагику Микаеловичу, с самого начала для меня было честью. Я была готова на многое ради наших пациентов. А стать психотерапевтом и скульптором, стало тогда моей мечтой, к которой я и начала идти. Несмотря на полное отсутствие у меня умения лепить, первым шагом стала работа над автопортретом, и открытия, сопутствующие ей. Затем я поступила в медицинский институт и совмещала работу и учебу. Постепенно Гагик начал доверять мне фрагменты работы над портретами пациентов, затем прием пациентов…. Это было ученичество в самом классическом его жанре, и как скульптора, и как терапевта. На моих глазах и при моем участии маскотерапия развивалась. Пациентов, с самыми разными диагнозами и состояниями, было много, мы работали и днем и ночью, и это была хорошая клиническая школа. Образовалась команда сотрудников – учеников-психотерапевтов и ассистентов-специалистов, которая работала «запоем» вместе с Гагиком Микаеловичем. Помимо портретной терапии, активно начал применяться в работе с больными метод лечебного автопортрета в виде групповых занятий, ритмопластика, обучающая арт-терапия, лечебный грим Это работа была творческой и очень ответственной. Ведь, по мировым стандартам, мы все вместе совершали невозможное – вылечивали безнадежных больных. И я чувствовала, что в этом процессе я – на своем месте. И я до сих пор не знаю никакого другого, хотя бы настолько же действенного, метода лечения душевнобольных.

  2. Применяется ли метод маскотерапии для работы с психически здоровыми людьми?

Да. В конце 90-х гг. я постепенно начала пробовать работать с клиентскими запросами в жанре бодиарт-терапии, как методики, которую я активно развивала и изучала.

Вначале, это была тема принятия себя, самооценки, недовольства внешностью, снятия стрессового напряжения. Оказалось, что не только наши пациенты, но и здоровые люди воспринимают и видят себя искаженно, и нанесение рисунка-маски на лицо очень сильно влияет на восприятие себя не только у больных людей, но и у здоровых. Получался интересный эффект. Вдруг в маске, с раскрашенным лицом, человек начинал видеть себя, как будто до этого он видел в зеркале какой-то другой образ. «Это же я! Это мое лицо!» – восклицали люди – «Как вы догадались, что я такой?».

Я тоже размышляла над тем, действительно ли я «догадываюсь», какой этот человек на самом деле. В результате, я пришла к выводу, что рисуя на лице маску, я стираю то лицо, представление о котором видит разум человека. А себя, свое лицо, человек не видит, ему мешают помехи представлений о себе. Но мало стереть представления. Нарисовать маску так, чтобы человек увидел себя, можно только если терапевт хорошо подстроился, вчувствовался в клиента, вошел в резонанс, и пропускает через свои руки то, что принадлежит клиенту. А не свои представления о том, как должно быть. Тогда маска будет органична для клиента, и не травмирует его. Увы, при непрофессиональном применении методики бывает и такое.

При правильном применении, возникало состояние встречи с собой, и в то же время расширение границ восприятия себя, мира, появлялось место для новых мыслей и чувств. Появлялось место для гораздо большего внимания к себе, своим потребностям, чувствам и переживаниям, особенно, если они подавлялись в обыденной жизни. Это состояние было очень ценным для психотерапевтической работы в разных жанрах в процессе сеанса. Маска позволяла клиенту намного легче выдерживать и проходить тяжелое и трудное (маска создавала защиту и возможность наблюдать со стороны), и дополнительный ресурс. Работать можно было с чем угодно, исследуя разные стороны личности. Даже если кроме собственно рисования маски перед зеркалом, вглядывания в нее, и стирания ее с лица, или тела, я и клиент ничего больше не делали, не обсуждали, изменения в его состоянии все равно были очень заметны не только во время работы, но и впоследствии. Маска запускает процессы саморегуляции наилучшим для клиента образом, чтобы новое правильно устроилось, и у меня много доверия к этому процессу. До сих пор это один из самых моих любимых способов работы, от него не устаешь

Затем я начала вести группу самопознания и терапии Скульптурный автопортрет, куда люди приходили, чтобы лучше узнать себя и изменить отношение к себе, наладить отношения с другими людьми, и даже просто встретиться с самым важным человеком в жизни - с собой, и провести с собой драгоценное время.

Не так давно я начала лепить портреты здоровых людей. Долгое время я считала, что портретная терапия в том виде, в котором я ее знала и применяла – это «тяжелая артиллерия», предназначенная для лечения душевнобольных. И только на определенном этапе зрелости своей личности я поняла, зачем мне лепить портрет психически здорового человека, и как выстраивать этот процесс. Это очень глубокая, послойная, неторопливая и мягкая работа с личностью, которая имеет начало и конец, совпадающие с началом лепки портрета из пластилиновой заготовки-яйца, и его окончанием в виде завершенной с портретным сходством, скульптуры. Эта работа касается тем самоподтверждения, достоинства, переживания ценности и значимости себя, самоотношения, видимости, познания себя, своего места в жизни, отрицания, или утраты части себя и, конечно, различных переживаний и жизненных установок, связанных с травмой.

Сложно писать мои ощущения, когда мои пальцы прикасаются к пластилиновому яйцу, а я смотрю на лицо человека, чьи черты проявятся на этом портрете. Внутри меня в этот момент много трепета и тепла, нежности и бережности. Это момент знакомства, и начала близости и пути. Присутствие в терапевтическом контакте с клиентом процесса скульптор-модель, очень обогащает его. Чувствование и внимание скульптора, искренний интерес и неизбежная любовь к своей модели, помогают мне, как терапевту быть в контакте с тончайшими оттенками переживаний клиента, а клиенту чувствовать свою значимость и доверие. Пока я леплю портрет клиента, мы мало говорим о чем-то специально, темы для беседы возникают спонтанно и непринужденно. Моя терапевтическая позиция здесь напоминает работу акушера – мои руки как будто принимают пластилиновое лицо клиента. Оно все больше проявляется в реальность из пластилинового яйца-заготовки, я снимаю с него слой за слоем, и его черты обретают все более конкретную форму и портретное сходство. Это очень видимый процесс, он происходит у клиента на глазах, и это трогает, пробуждает, собирает его. Я – словно открытая дверь, но одновременно я присутствую и создаю пространство для рождения целостности этой личности.

Весной 2019 года мы с Ириной Добросельской начали проект - портрет в прямом эфире. Он идет на моей страничке в ФБ https://www.facebook.com/svetlana.kyun , видеозаписи эфиров можно посмотреть там же или на канале в youtube.

  3. Можете ли вы, сверившись с собственным опытом, рассказать, в чем сила этого психотерапевтического подхода?

Первое, что приходит в голову – это совершенно особое качество контакта и диалога между психотерапевтом и пациентом, или клиентом. Человек доверяет мне очень интимную часть себя – свое лицо, иногда и тело. Я тот, кто его видит, я тот, кто на него смотрит, и смотрит хорошо. Качество моего присутствия рядом говорит – сейчас ты можешь проявить в себе то, что для тебя действительно важно, и это безопасно. Я буду рядом, я буду смотреть на твой свет и твою тень, я буду смотреть на тебя – любого, с принятием. И я даю внутри себя много пространства для этого проявления, не зная, с чем я встречусь. Однако, и этот процесс смягчен. Диалог и контакт выстраиваются не напрямую, а опосредовано. Вокруг отражения в зеркале, процесса рисования и самого рисунка на лице, теле, лепки скульптурного портрета. Контакт не только вербальный и зрительный, но и нередко, телесный.У меня, как у терапевта, большее внимание к переживаниям человека, большее присутствие, живость и естественный интерес. Мы как будто отправляемся в путешествие за тем, что человеку надо, вместе.

При этом, часть происходящего, не осознается полностью. Мы в контакте, мы в творческом и терапевтическом процессе, мы делаем и обсуждаем вполне конкретные вещи, но при этом происходит что-то еще, что воспринимается на уровне физических ощущений, эмоций, чувств, спонтанных озарений. Как будто из какой-то глубины появляются и встраиваются невидимые ранее паззлы мозаики личности. И это, на мой взгляд, представляет не меньшую ценность, чем осознаваемая часть терапевтической работы.

Второе, это собственно то, вокруг чего все и строится – лицо человека, его тело, его внешность – как физическое выражение его личности, его внутренней реальности, невидимой глазу.

Каждому человеку так, или иначе, важно свое лицо. Правда, не каждый себя видит, но это уже другая история. Исходя из сотен проведенных мною интервью о зеркальных переживаниях, могу сказать, что говорить правду о своем лице, как и смотреть этой правде о себе в глаза, очень и очень непросто. Это очень сокровенно. Волнующе. Важно. Ценно. Но – интересно. Ведь, именно глядя на себя в зеркало, или на фото, человек говорит – это я. Он там встречается с собой. Со всеми теми частями своей личности, с которыми он ведет внутренний диалог в процессе своей жизни. И даже с теми частями себя, о которых, порой, и не подозревает.

И эта встреча рождает возможность вступатьв терапевтический контакт и работать, даже в тех случаях, когда непонятно, как это можно делать другими, более привычными, способами. Не так давно у меня был один пациент, который бредил и галлюцинировал практически непрерывно – и дома, и во время сеансов портретирования. Казалось бы, он совсем не обращал внимания на то, что я леплю его портрет, занятый теми чудовищными картинами, о которых рассказывал в процессе нашей работы работы. Единственное, что порой удавалось в нашем вербальном диалоге – маленькие паузы. Но, оказывается, он умудрялся наблюдать за моей работой. В конце каждого сеанса, он внимательно смотрел на свой пластилиновый портрет и давал свою оценку – вот нос стал похож, совсем как у меня, и глаза тоже. А щеки, или лоб, еще не похожи, не мои. Через некоторое время он начал дома подолгу тайком рассматривать себя в зеркалах, затем следить за своей гигиеной и одеждой.

Маскотерапия прекрасный и эффективный способ работы в случаях, когда клиент недоступен, или малодоступен вербальным техникам. Например, при о. реактивных состояниях. У меня и у моих коллег был опыт работы в технике бодиарт-терапии с жертвами терактов, нападений, насилия. Даже самые простейшие действия – зеркало, немного грима и расческа, помогают человеку выйти из зацикленности на переживании события, переключится в состояние здесь и сейчас и вернуться к себе...

А работа над своим автопортретом автоматически облегчает общение и взаимоотношения человека с другими людьми, даже если такой цели не ставится. Я уже не говорю о развитии мелкой моторики, навыков лепки с натуры, и возрастающем чувстве уважения к себе за то, способен вылепить настоящий скульптурный автопортрет. Огромное значение имеет образовательно-терапевтическая роль этой техники. Одна из моих учениц, Татьяна Пешева, работает в школе с детьми. Младшие лепят и себя из кинетического песка, попутно изучая свои черты, мимику, различные эмоции, и это развивает не только внимание к себе, но и эмоциональную компетентность. Старшие лепят из скульптурного пластилина себя, а иногда и своих родителей, работают над вопросами лучшего понимания себя и самооценки, взаимоотношений с родителями,и сверстниками. Причем, к идее лепить лица она пришла спонтанно сама, и только впоследствии узнала, что метод маскотерапии уже существует.

В третьих, в этом подходе очень важна честность. Если ты перестаешь выдерживать правильную позицию в терапии, ты не можешь лепить правильно, или рисовать маску. Твое произведение очень наглядно наказывает тебя, если ты позволяешь себе «улететь». С другой стороны, оно так же наглядно дает понять, что срочно нужно что-то в себе поправить.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

4. Расскажите о наиболее типичной реакции клиента на методы Маскотерапии?

Здесь лучше бы разделить клиентов на здоровых и с психическими расстройствами. Цели терапии разные, и реакции – тоже.

У больных людей реакции самые разные, от чрезмерного восхищения до равнодушия, но есть то, что их объединяет. Какова бы ни была реакция, под ней всегда есть интерес к работе над портретом, к своему лицу, даже если он не проявляется открыто. Есть еще важная вещь – достоинство. Ведь общество не принимает таких людей, и они находятся где-то в самом низу социальной лестницы. И вдруг, такой человек становится моделью для скульптора. И портрет лепится для него одного. Они это чувствуют.

Чаще всего реакция после работы с портретом, или бодиарт-маской у психически здоровых – это волшебство, чудо какое-то! Так люди говорят о своих переживаниях и чувствах в процессе, и о том, какие внутренние и внешние изменения произошли. Об ощущении не-обычности, не-обыденности своего облика и состояния. Вторая часть переживания – это встреча с чем-то очень сокровенным, трепетным и важным о себе. Это знание и ощущение хочется бережно унести с собой, и не делиться с другими.

С автопортретами немного другая история. Она обычно про открытия нового и неизвестного в таком привычном лице, которое человек в зеркале всю жизнь видит. И это тоже такое – ахх! Еще, это о том, что оказывается, даже если человек думает, что у него никаких художественных способностей нет, он узнает, что, оказывается, может вылепить свое лицо, глядя на себя в зеркало. Себя. Своими руками.

  5. Если возможно, поделитесь своей личной историей перемен\изменений, которые произошли в вашей жизни благодаря Маскотерапии?

Когда я лепила автопортрет, в какой-то момент, глядя на пластилиновую себя, я поняла и почувствовала, что вот кто знает и понимает меня на все 100%, как больше никто в целом мире. И эта встреча с собой для меня до сих пор драгоценна.

Моя судьба была непростой, и думаю, в молодости, у меня были все шансы сойти с ума. Возможно, не начни я заниматься маскотерапией и помогать больным, это могло бы со мной произойти. «Путешествие в безумие и обратно» я совершала, работая с пациентами, а не в собственной жизни. Я опробовала методики маскотерапии на себе, и это прибавило мне осознанности и ощущения самоценности. И до сих пор иногда я помогаю себе сама с их помощью. За время работы в Институте изменилось мое восприятие собственного лица и тела – а у меня в молодости было к ним много претензий.

В какой-то момент я «вышла» из мира лечения душевнобольных в «нормальный» мир. И я начала искать возможности применения методик у психически здоровых людей, потому что знала потенциал метода и чувствовала, что и для них в этом есть большая ценность. Так я создала структуру техники бодиарт-терапии для здоровых людей. Я живу и постоянно ищу объяснения и разгадки того, что мой учитель передавал мне просто как опыт. Он ведь никогда не учил специально. Я смотрела, как работает он и училась. Иногда он говорил мне оду фразу или пару слов, над которыми я размышляла долгие годы, а понимать их значение начала только недавно, приобретя соответствующий терапевтический опыт и знания в других терапевтических подходах. И чем больше я понимаю, тем больше знаю, как мало знаю. И это заставляет меня постоянно искать и расти. Я научилась доверять своим ощущениям и интуиции в работе с клиентами не только в техниках маскотерапии, но и в других. Мой опыт дает мне хорошую базу и устойчивость. Я осознаю себя и как личность, и одновременно, как хороший целительный инструмент, которым я могу работать.

Еще, я стала скульптором и художником по гриму. Этого я когда-то даже вообразить себе не могла. Но, я – очень специфический скульптор. Технически, я могу вылепить с натуры что угодно. Но, мне это не очень интересно. Я включаюсь тогда, когда ко мне приходит человек, и просит о помощи. И рисовать мне интереснее всего на людях. Иногда я рисую на холсте, но такое желание возникает редко. Ведь холст такой пустой…а когда я рисую на человеке, что-то само подсказывает мне цвета и линии, потому что рисунок уже существует, и я только проявляю его, проявляю историю.

Работа и ученичество у Гагика Назлояна, по сути, изменили всю мою жизнь. Маскотерапия стала очень большой частью меня. Каждый лечебный портрет, это целая история жизни человека и его семьи. И это близость, ощущение которой остается со мной и после завершения портретов и общения с бывшими пациентами – как и моими, так и теми, с которыми я работала вместе с Гагиком и моими коллегами. Я не знаю, как это бывает у терапевтов других модальностей, но я не раз ловила себя на ощущении, что как будто прожила за мою жизнь уже много жизней.

Работать с Гагиком было и очень просто, и очень сложно. Он был гением, со всеми оттенками проявления гениальности. Соприкасаясь с его гением, невозможно было остаться прежней.

И когда мне нужно совершить что-то невозможное, я просто говорю себе – ок, давай это сделаем. Потому что я – могу.

Please reload